Продолжение «Романа с универсумом» (перевод)

Выкладываю вторую и последнюю часть собственного перевода рассказа Юрия Андруховича «Роман с универсумом». Вскоре полный текст этого произведения будет выложен в разделе Библиотека.

Нет, не особо все это убедительно звучит, особенно по части товарного благополучия. Если для кого-то это и является причиной для ностальгии, то, скорее, второстепенной. Что еще кроме нее?

Может, чувство уюта? Особенного состояния спокойствия, порядка, законности? Жизнь без катаклизмов, подчиненная четко расписанному регламенту, уверенное продвижение вперед определенными и единственно возможными шагами: ясли, детсад, школа, армия, институт, завод, пенсия, профсоюзные похороны. Ощущение какого-никакого комфорта заключалось в том, что тогдашним людям вслед за партией казалось, что бытие подлежит планированию, как накопление денег на мебели или – где наша не пропадала! – автомобиль. И никаких маньяков на ночных улицах, никаких криминальных хроник, обезглавленных трупов в мусорных контейнерах, задушенных младенцев, наркоманских шабашей, никаких признаков конца света – напротив, электричество, газ, лифты, дешевые и по большей части исправные коммуникации, горячие ванны, вечернее свечение телевизоров.

Строгая дозированность информации – вот что прежде всего создавало эту прекрасную иллюзию. СМИ были единодушны в способах трактовки действительности, нигде и ни в чем вы не смогли бы отыскать хотя бы тень противоречия или несогласованности. Мир выглядел целостным, не допускал сомнений в собственном логическом прогрессе. Во всем соблюдалась чуть ли не магическая двоичность: два телеканала – центральный и республиканский, две радиопрограммы – из Москвы и из Киева, две подписные газеты – столичная и местная.

Для дополнительных информационных нужд существовали иллюстрированные и отраслевые, а для развлекательно-вольнодумных – сатирические журналы (один центральный, один республиканский). Женский журнал должен был называться «Советская женщина», в нем писали про героинь труда, многодетных матерей, печатали стихотворения про первую любовь и новеллы про моральную красоту, на последних страницах подвергали резкой критике всякие там «моды» и «стили» — естественно, вышеупомянутые рейтузы и валенки упорно защищались от этих ужасных мини-юбок, шиньонов, клипсов и накладных ресниц. Идеал женской красоты оставался все еще постулированным в соответствии с доктринами каких-нибудь Чернышевского или Надежды Крупской. Про подростков мужского пола было известно то, что они не должны мастурбировать, а значит следует оставлять им как можно меньше свободного времени, направляя их во всевозможные кружки авиамоделирования. Возможно, сконструированные новичками самолеты действительно вызывали ассоциации с пенисами или даже фаллосами и таким образом что-то как-то компенсировалось.

Для украинцев существовал журнал «Украина», для пчеловодов – «Пчеловодство». Поклонники литературного слова могли выписать один или несколько толстых изданий, в которых это самое слово уже было предварительно тысячу раз взвешено, обдумано, исправлено, сокращено, согласовано и зачеркнуто. Хотя на всякий случай таких энтузиастов родной словесности все равно брали на карандаш соответствующие специалисты,которые очевидно, были в курсе возможности читать между слов.

Дозированность информации не предусматривала исключительного позитива. Когда речь шла о Западе, возникала сублимация. Самые черные картины тотальных катастроф, начиная с небывалых циклонов или смерчей и заканчивая студенческими волнениями, похищениями журналистов, убийствами президентов и напалмовыми пожарами в джунглях, сопровождали обреченных жителей того мира на протяжении всей их жизни. Тот мир безусловно приближался к своему концу. При этом крайне важно было не допустить, чтобы под занавес он не прибег к антигуманным ядерным средствам – ведь известно насколько страшен зверь в агонии. Поэтому руководство страны так твердо и последовательно отстаивало мир во всем мире, мирная политика требовала решительности, мир лучше всего поддерживался при помощи танков, и в этом имел возможность убедиться не только маленький чехословацкий народ.

Дозированность информации означала четко обозначенные и соблюдаемые параметры, меры обязательного, дозволенного и запрещенного. Поэтому, когда во второй половине восьмидесятых дело дошло сначала до нарушения пропорций, а затем и до все более откровенного информационного передоза, случилось то, что случилось. Система не выдержала.

Стало быть, это на самом деле имело вес. И этот особенный информационный климат никак нельзя сбрасывать со счетов, как нельзя сбрасывать со счетов новогодние «Голубые огоньки», задушевные (тоже еще слово!) песни про главное и удивительно домашний, теплый сериал про Штирлица. Но, кажется, было и кое-что другое.

Ведь были и определенные жизненные ритуалы, празднование официальных дат, предусмотренное периодическое появление дефицитной еды и выпивки на Новый год, Восьмое марта, Первое и Девятое мая, а также на Седьмое ноября, были эпические дни рождения, гомерические юбилеи и апокалипсические проводы в армию, были частые походы в гости без предупреждения, особая соседская близость, общность миропонимания и коллективизм. Помню огромный, какой-то еще имперско-королевский орех посреди детства, помню всеобщий сбор орехового урожая всеми пятью соседскими семьями, помню, как орехи делились на всех и как все это потом триумфально завершилось грандиозно-шумным застольем с водкой, вином и пением до глубокой ночи (была суббота, хотя это и не имело значения).

Есть в этом всем что-то характерно славянское, глуповатое и добродушное. Поэтому реставраторы империи хорошо знают, что делают, раз за разом напоминая про соловьиную славянскую душу.

И последнее: были блестящие победы хоккеистов с простыми русскими фамилиями (как, например, Рагулин) над мерзкими канадскими профессионалами и всякими чехословацкими недобитками. И, возможно, это самое важное.

4

Впоследствии, через несколько десятилетий, недвусмысленно оказавшись на другой стороне своего жизненного измерения, попадаешь в американскую провинцию и отчетливо замечаешь в себе что-то вроде всплеска памяти. Понимаешь: какое-то сходство таки должно было быть, собственно, тебе уже и раньше кто-то рассказывал про него, и ты уже не удивлялся, ничего необычного. Антиподы должны быть похожими, именно в этом и заключается определенное метафизическое равновесие, если мы вообще допускаем ее существование. Достаточно понять, что в обоих случаях – американском и советском – у истоков находим корабль, который пушечным выстрелом с моря начинает новую историческую эпоху.

И все же не могу не отметить, что этих общих черт чересчур много. Дошло до того, что все обычные типичные американцы (нет, не нью-йоркские демоны, чудовища и извращенцы, ясное дело, а именно нормальные, материковые американцы) кажутся мне идеальными советскими людьми, которые на самом деле так и не были выведены, несмотря на упорные селекционные усилия режима.

Так, прежде всего коллективизм, понимание, — даже не понимание, а ощущение, на уровне клеточных вакуолей ощущение себя частью общества со всеми его внутренними нонсенсами демократии и равенства, помноженными на высокую гражданскую активность. Так и волонтерство как форма компромисса с окружением и самоуспокоения (поспешите творить добро). Так и идеал правильной семейной жизни, супружеской верности, заботы про детей, ветхозаветная библейность, баптистская добропорядочность, прошу прощения, протестантская этика, в соответствии с которой коммунальное полностью сливается с коммунистическим. Так и традиционные семейные радости, захватывающие, как общее (папа – мама – дети) вырезание глаз и зубов на желтых тыквенных головах перед Хэллоуином. Так и любовь к массовым мероприятиям, участие в местных парад и так же само в местных спортивных соревнованиях, духовые оркестры школьников, акробатические этюды школьниц. Так и участие в добровольных пожарных дружинах. Так и бескорыстная помощь бедным, патологически отсталым и полиции.

Если бы вследствие определенных аберраций Возможного советская система оказалась бы экономически эффективной, то именно так бы и выглядел коммунизм: товарное сверхизобилие супермаркетов и свободное время граждан на спортивных площадках или в клубах по интересам. То есть пока в СССР все это в целом только безнадежно проектировалось, тут, в американской провинции оно было воплощено.

И если в один непонятный день все это чудесным образом точно так же к чертям исчезнет, то эти люди действительно будут иметь причины для настоящей ностальгии.

5

Но что на самом деле делало обе системы разительно схожими, придавало им вертикальное измерение и кто знает, не оправдывало ли в глазах будущего их в общем-то не обремененное благородством существование – это космически порыв. Несколько недель назад, перед сном пересматривая «Солярис» Тарковского (тоже еще прихоти в американской провинции!), я, кажется, наконец, понял, в чем состоит настоящий message этого фильма. Это была остро прочувствованная автором граница в отношениях людей с Космосом. «Солярис» возник на границе смены сознания – завоевательная бравада уступала место трагическому разочарованию. Космические амбиции обеих сверхдержав столкнулись с порогом бесконечного.

Начиная с поздних пятидесятых, а именно с 12 апреля 1961-го, советское общество ринулось в водоворот космического психоза. Строительство коммунизма приобретало новое головокружительное высокое измерение. Юрий Гагарин триумфально шагал по миру, уверенно став человеком номер один всего столетия, если не всей истории, потеснив на иерархически нижние уровни всяких Колумбов и Галилеев. Неслучайно он был русским, членом партии и имел классически смешанное, слегка рабочее, слегка крестьянское происхождение. Он был венцом творения по Марксу, а, возможно, отчасти и по Гегелю. Космос оказался ужасно близким, композиторы и поэты сразу написали песни про наши следы на покрытых пылью тропинках далеких планет и про яблони (естественно, мичуринские), которые вскоре зацветут на Марсе, школьники привычно и уверенно заявляли, что во взрослой жизни хотят стать космонавтами, в младших классах средней школы малейших сомнений не было в том, что через какой-то десяток лет будем летать к другим планетам рейсовыми кораблями, как сейчас летаем в Киев самолетом Ан-24. Научная фантастика нового типа (соцреалистичного) фонтанировала неудержимыми потоками не только периодических изданий. Про песни я уже сказал, а были еще и кинематограф, мультипликация, масс-медиа. Было прикладное искусство, а потому люди в космических шлемах появились и на гуцульских деревянных блюдах, и на петриковской или опошнянской керамике. Почти в каждом городе строили если не кинотеатр, то какой-нибудь дворец культуры или комплекс под названием «Космос». Вы и сегодня узнаете эти характерные руины с исполинскими мозаичными панно: профили в шлемах, звезды, кометы, спутники на орбитах. Не слишком изобретательные и самостоятельные в идеях и решениях, советские дизайнеры вцепились в золотую жилу настолько бессовестно, что мне даже тяжело вспомнить категорию изделий, которой бы не коснулась сплошная космизация – от сигарет «Орбита» и лезвий для бритья «Спутник» до новогодних елочных украшений (помню, помню, этого стеклянного космонавта, который разбился вдребезги, сорвавшись с елки, зацепленный чьим-то плечом). Примерно до начала семидесятых каждый из нас, разбуженный посреди глухой ночи, смог бы не задумываясь и безошибочно перечислить имена и фамилии всех советских космонавтов, которые уже побывали в полетах. Этот психоз продолжался в целом лет пятнадцать, может, немного меньше, но в десятки раз усиленный азартной и ненасытной конкуренцией с Америкой, приобретал все более драматичные нюансы. Повсеместно дискутировали, что лучше – приземляться, как мы, или приводняться, как они; что почетнее – иметь первого в истории космонавта, или первым ступить на Луну; что реальнее завалить фугасом с Марса – Белый дом или Кремль.

Под конец этой эпохи неожиданно погиб Гагарин, выполнив главную эстетическую установку своего бунтарского десятилетия, изобретенную одним из его неистовых американских ровесников – умереть молодым. О его смерти говорили все. Да что там говорили – я на самом деле видел людей, которые о нем плакали, и таких людей было немало. Это был конец межпланетного романтизма. Что могло поколебать это единство переживания?

Идея поборола сама себя. На смену романтизму и уверенности в победе (какой? над чем?) приходил непривлекательный для возбужденных масс прагматизм, амбициозное завоевание уступало место значительно более скромному исследованию. Под конец семидесятых мы уже ловили себя на том, что даже не ориентируемся, летает ли кто-то на данный момент, или нет. Роман Системы с Космосом оказался бурным, но коротким, с точки зрения метаисторической перспективы – микроскопически никчемным. В его эпилоге – лишь разнузданно-графоманская вакханалия экстрасенсов, биоэнергетиков, политических астрологов, космических целителей, шарлатанские богослужения и парарелигиозные сборища. А также непредсказуемые, как русская душа, русские спутники, которые время от времени срываются с орбит.

Но там, внутри этого романа, безусловно, сидит она, ностальгия.

6

С недавних пор я знаю, как с ней расправляться.

Для этого достаточно в конце времен попасть в Нью-Йорк. Достаточно захотеть в последний в тысячелетии день увидеть Океан. Ведь в Нью-Йорке вам постоянно не будет давать покоя мысль, что вы находитесь над самым Океаном и фактически не видите его.

Преодолеть этот пространственный парадокс поможет карта. «Видишь, — говорил мой приятель после десяти лет жизни в самом что ни на есть логове Желтого Дьявола, — видишь, не я первый заметил, что своими очертаниями Манхеттен разительно напоминает мужской половой орган, развернутый в сторону материковой Америки. При необходимости он насилует ее, а значит и весь Остальной Мир. В его теле – всегда новая кровь африканских и латинских Бронксов и Гарлемов, ниже – ненасытный муравейник Китайского Города со всей дополнительной греческо-индийско-вавилонско-австро-венгерской мешаниной. Совсем неслучайно его нижний выступ, крайняя горячая плоть, головка – это Уолл-стрит с окрестностями, эпицентр современной цивилизации – стекло, металл, вершины и пропасти небоскребов, блеск золота, мировая биржа, игра денег, махинации с машинерией материи. И если он на самом деле член, то Бруклин это яйца, или говоря по-научному, тестикулы. И на самом дне мошонки – настоящий rest of best, застойный отстойник Брайтон Бич».

В последний день в тысячелетии было солнечно, даже на дне мошонки. Накануне выпал редкий для этой защищенной теплыми миазмами зоны снегопад, и подступы к Океану были засыпаны, однако мы все же приблизились – натужно, словно по зимней степи, проваливаясь в чьи-то гигантские следы и безуспешно пытаясь попадать в длину обозначаемых ими шагов какого-то Кинг-Конга. Океан оставался самим собой, изображая полное равнодушие ко всем этим условным тысячелетиям и хронологии, диспонируя по меньшей мере вечностью. Чайки были огромными, мы сфотографировались с ними на фоне невидимой Португалии. Наконец двинулись по тем же снегам в противоположную от нее сторону, где за типовой и очень знакомой многоквартирной застройкой (ах, эти микрорайоны, эта воплощенная мечта семидесятых про ключ от жилья, эта предновогодняя Ирония судьбы!), так, за редкими причудливо-одесскими и все еще симпатично-экзотичными вывесками (Volna Restaurant, Рыбная база, Sushi Bar Sadko) уже угадывался этот манюня Советский Союз, уменьшенная до микроскопии Шестая Часть Мира, ее клон, бацилла, русская Америка, очередной гэг Универсального Дизайнера – того самого, что придал Украине форму разжеванного сердца, а Манхеттену – членовидного отростка.

И вот ты уже там, внутри, и все это оживает, наделенное какой-то супербиологической способностью к самовоспроизведению: шапки-ушанки, пуховые платки, тычки в спину, грязное снежное месиво под ногами, Алла Пугачева, кожзаменитель, золотые зубы, мущина-не-стойте-столбом, запах запотевших шуб, торговля с лотков чебуреками и селедкой, хаотичное хапание чего угодно, что выбросили за полцены, за четверть цены, за бесценок, и, конечно же, гастроном, и он переполненный, и очереди за какими-то – избави Боже! – рыбными консервами, и работа локтями, и халява, и халва подсолнечная, и Геннадии Хазанов, и отгавкивание злых продавщиц, и ссоры за место, и теплое дыхание сообщества, да, это именно оно — по всем признакам, тридцать первое декабря, вечер накануне нового года, последние часы, последние сумерки, последний заход солнца, только какого же года – семьдесят восьмого? восемьдесят второго? Происходило это при Брежневе или уже при Андропове? Шампанское давали по талонам или по блату? И что я тут делаю вообще, в этой стране моей ужасающе-сладкой юности?

Нет, не скрипучие взмахи весел и не зеленоватая вода озер, не густющая трава и не подсмотренное в пляжной кабинке первое обнаженное тело – а духота, тяжесть, наступание на пятки, дыхание в затылок и мертва рыба! Бездны мертвой рыбы!

В общем единственное, что оставалось, — это повторить усвоенное еще тогда, еще в те времена сформулированное «Отсюда бы!».

Мой внутренний беглец стал успокаиваться только в метро, за шесть – семь остановок, когда в вагоне стало ощутимо меньше русских слов. «Слава Богу, китайцы», — выдохнул я, с любовью глядя на новых пассажиров. Я готов был обнять не только их – слава Богу, негры, говорил я, слава Богу, мексиканцы, индусы, персы. Слава Богу, что у нас есть целый Космос. Хорошо, что нам выходить аж на Манхеттене. Мы растворимся в его вечернем сиянии, и нас уже никто не выследит.

Комментировать

Ваш email не будет опубликован